Часть II. ФРОНТ

ПРИФРОНТОВОЙ ЛЕС

Зеленые шалаши из хвои – наши теперешние дома. Сделаны они добротно и удобно. На полу каждого из них слева и справа – места для спанья, отгороженные стволами молодых сосенок и выстланные зеленым лапником.

Чисто, нарядно, зелено, и хорошо пахнет хвоей.

Стоят теплые летние дни, в лесу поют птицы.

Недалеко от нас большое, заросшее камышом озеро. Здесь много озер. Карелия – лесной, болотный и озерный край.

С самого начала – ЧП. Еще вчера, расположившись на указанном нам месте, мы с вечера услышали на озере взрывы. Все повскакали с мест, схватили автоматы, однако остановились по командирскому окрику: «Отставить! Вольно!»

Haш новый комроты, стоя спиной к озеру и затягиваясь трофейной папиросой, медленно выпустил дым и спросил насмешливо:

– Чего? Испугались? Не дрейфь! Братья-славяне гранатами рыбу глушат.

Побежали посмотреть. На берегу толпа солдат. На траве ведро с крупной рыбой. В озере, метрах в пяти от берега, двое голых вытаскивают всплывшую белыми животами вверх рыбу и бросают ее на берег.

Меня удивило равнодушие офицеров. Что нам, гранаты для рыбы дали? Странно. Но это, наверное, не единственная странность здесь.

А сегодня утром мимо нас пронесли носилки с ранеными... Что? Где? Почему?

Незнакомый рыжий и конопатый солдатик охотно делится с нами новостями:

– Энто, вишь ты, дурак нашелся рыбу глушить – вместо РГД противотанковую бросил. А она oт удара в воду и рванула сверху. А разлет осколков у ей – сорок метров. Энтих, значит, в санбат, а троих закопали. И его самого тоже.

С первых же свободных минут мы бросаемся точить свои лопатки. Железо скребет, скрежещет, звенит о камень. Мы доводим лезвия до блеска, до остроты ножа. Без всякого приказа, без разъяснений нам всем ясно – чем острее лопатка, тем больше шанс выжить.

Постепенно узнаем наше новое начальство. Командир взвода – младший лейтенант Алексеенко – производит странное впечатление. Пожилой, мешковатый, без военной выправки. Говорит тихим голосом. К бойцам обращается на «вы», Командует – как просит.

Как с таким воевать?

Другое дело командир роты – старший лейтенант Кунатов. Он тоже немолод, но на правой стороне груди у него ордена, а на левой – нашивки: четыре ранения! Две желтые ленточки – тяжелые ранения, две красные – легкие.

Вот это человек! Бывалый. Опытный. С таким не пропадешь!

Все они разные – наши новые фронтовые командиры, но одно общее резко отличает их от тыловых офицеров – манера обращения с бойцами. Они не собачатся, не «ставят себя», не придираются по пустякам. Напротив: налицо какой-то запанибратский тон, легкое развинчивание гаек, суетливая заботa о наших нуждах. На этом мнении сходятся все.

Помощник командира батальона гвардии старший лейтенант Шагаев, высоченный и лихой мужик, проводит с нами занятия по изучению ручного пулемета Дегтярева. Вот Шагаев умеет командовать – голосина на весь лес! Щегольская светло-коричневая пилотка заломлена набок и чуть держится на ухе.

Он сидит в центре, а мы сгрудились вокруг него плотным кружком.

– Кто у вас может оформить входы у шалашей? – вдруг спрашивает он, держа в руках пулемет. – Художник есть?

Несколько пальцев показывают на меня.

– Это хорошо. Значит, оформишь?

– Нe знаю... Чем делать-то?

– А чем раньше делал?

– Там, в Волочке, стекла были. Цветные.

Кто-то рассказывает Шагаеву, как были оформлены палатки в Вышнем Волочке и что даже сам товарищ полковник хвалил меня.

– Ну так давай! – нетерпеливо говорит Шагаев. – Думай! Стекол здесь нет. Может, шишками?

– Шишками некрасиво будет.

– Ну, думай, думай. Надо, чтобы красота была. Как в сказке. Чтоб боец в свой шалаш, как в храм, входил.

Я машинально ворчу в руках найденную в лесу блестящую гильзу, показываю ее Шагаеву и предположительно говорю:

– Может быть, этим? Надо насобирать в лесу...

– Во! Молодец! – радуется Шагаев. – А собирать в лесу – пусть серый волк собирает. Сколько тебе надо?

Страшный грохот заставляет нас отшатнуться в стороны. Кто сидел на корточках – падают друг на друга.

Шагаев держит пулемет стволом вверх и хохочет.

– Привыкай! Это фронт, а не у матки на печке.

Груда новеньких блестящих гильз валяется на земле. Шагаев снимает палец со спуска.

– Ну, хватим тебе? А то ты скажи – можно больше сделать. Сколько надо.

– Не надо, – говорю я. – Жалко патронов. Лучше мы в лесу насобираем.

– Ишь ты, какой хозяйственный, – удивляется Шагаев. – Ну забирай и иди вкалывай. Чтобы к вечеру красота была. Как в сказке.

Набиваю карманы гильзами и ухожу делать красоту. Как в сказке. Пробую выложить ордена – не получается. Делаю звезды с серпом и молотом посредине и выкладываю лозунг: «Смерть немецким захватчикам!» Латунные гильзы плохо видны на желтом песке, все некрасиво и убого.

Зову Шагаева. Он в восторге.

– Boт и молодец! Не горюй, я еще из тебя человека сделаю!

Спасибо. Открывается блестящая перспектива...

 

Занятия. Мы много стреляем. Наконец-то нас учат делу, ради которого нас призвали в армию и ради которого мы зазря мучились шесть месяцев в запасном полку, где каждый день занимались строевой подготовкой: поворотами налево и направо, топтанием на месте и стоянием по стойке «смирно». За полгода – три стрельбы, а здесь мы стреляем каждый день, и лежа, и стоя, и на ходу по движущейся мишени, всерьез учимся окапываться, а также стрелять из ручного пулемета, который оказывается почти непосильно тяжелым для наших тощих от полугодового недоедания рук.

Кормят нас три раза в день, и довольно плотно, но я никак не могу наесться – мне все мало.

На стрельбах я снова оказываюсь одним из лучших и опять слышу, уже в который раз, что дело в очках. Дни идут быстро. Постепенно я привыкаю к моему новому окружению: белорусским ребятам, грузинам и малорослым рязанским парням Лобастову, Ерохину и Соколову. Рязанские держатся обособленно, кучкой, так же как и могучие грузины-пулеметчики, сразу удивившие своей ловкостью и мастерством обращения с пулеметом «Максим». Их минутная разборка и сборка пулемета и подготовка его к бою вызывают общее восхищение. Я уже начинаю забывать своих украинцев, как однажды, выйдя на лесную опушку, носом к носу сталкиваюсь с Жижири.

Он в новой шинели, офицерская сумка через плечо. Раздобрел и даже добродушно настроен.

– Дыви! Разумовский! Ты где?

– Пехота-матушка.

– Тю! – Он не скрывает своего презрения. – А я вот – связной командира полка! Шо хочу, то роблю. Харч гарний, сала oт пуза, хлиба, каши, то уж я нэ считаю. Вот тильки донесения ношу, а так кемарь хоть весь день...

С некоторым изумлением я отмечаю факт: сытый Жижири – это совсем не то, что голодный Жижири! Может быть, в этом все дело? Может быть, поэтому мы бросались друг на друга? Страшно гордый и недоступный, Жижири осчастливливает меня последним кивком и исчезает.

 

 

Взвод построили. Перед взводом появился незнакомый офицер – комcopг полка.

– Кто комсомольцы – выйди вперед!

Вышли. Вместе со мной четыре человека.

– Всё?

– Всё.

– Ряды сомкни! Комсомольцы остаются на месте. Остальные поотделенно к крайнему шалашу записываться в комсомол – шагом марш!

После того как все вернулись с новенькими билетами, я не утерпел, спросил у комсорга – как же это? Ведь по уставу в комсомол принимают лучших, самых сознательных...

– В армии другой подход! Понял? Завтра в бой все пойдут комсомольцами! Boт и весь устав! Понял? И отставить вопросы! Понял?

И еще один эпизод. Была объявлена воздушная тревога, и мы палили из всего имеющегося оружия по немецким самолетам, пролетавшим над лесом. Потом над ветками сосен закружились большие белые бабочки-листовки и попадали вокруг нас.

Я беру листовку в руки. Красной типографской краской напечатано: «Бей жида-политрука, рожа просит кирпича». Потом текст. Какой-то пленный Иванов сообщает, что он работал в тылу на военном заводе, по потом его послали на фронт, а вместо него взяли еврея. Кончалась листовка призывом сдаваться немецкой армии и пропуском со свастикой.

Второй раз в жизни держу в руках фашистскую листовку.

Первый раз это было в Ленинграде в октябре 1941 года. Тогда начались бомбежки, и я помню, как масса белых листков валялась на 1-й Красноармейской, напротив нашей школы. На той листовке была фотография. Бабушка, мать и мальчик лет трех белозубо улыбались с листка. Они сообщали, что сдались победоносной немецкой армии и чувствуют себя прекрасно. Дальше шли поразившие меня святотатственные слова: «Кровавая сталинская власть» и т. д. Было невероятно и нереально держать такое в руках…

Собираю вокруг себя в кустах все листовки, складываю их в кучку и поджигаю. Маленький костерок весело уничтожает кусочек фашизма.

Из-за кустов слышу голос Шаромова, одного из моих новых товарищей по взводу. Он собрал вокруг себя своих и читает им вслух листовку.

Я слушаю, притаясь.

Листовка прочтена и прячется за пазуху.

– Верно написано, – говорит Шаромов оглядываясь. – Вся война-то из-за явреев... Известное дело.

следующая глава

к оглавлению